Помыслим житие свое (Третий путь) - ч.3

Помыслим житие свое (Третий путь) – ч.3

0

Вообще тема побегов и путешествий в Европу русских, государственных людей, то есть людей из общества, могла бы быть материалом интересней­шего исследования сословно-психологической природы русского общественного сознания, по­тому что то, что человек видит в чужой жизни, говорит больше не о той жизни, а о нем самом и о родной для него жизни. Но более, может быть, важно даже не то, что он, путешественник по казенной или личной надобности, видит в чужой жизни, а то, чего он не видит в ней и почему не видит, либо не считает стоящим своего внима­ния, или недоступном для его понимания. Речь не о том, чтобы упрекать русского дворянина, даже и просвещенного, даже и университетского про­фессора или писателя, в том, что он в Париже идет в Лувр, а не на сапожную фабрику и не интересуется организацией производства модных по всей Европе башмаков, речь только о том, что­бы понять, почему так близко к сердцу он прини­мает проблемы французской истории или чем ан­глийская философия отличается от немецкой, или восхищается удобным устройством дорог и мяг­кими каретами, а не задает самому себе вопроса о том, ПОЧЕМУ в родной России не получается таких башмаков, нет таких дорог и не делается таких мягких карет?

Может быть, в сердце каждого русского пу­тешественника в Европу продолжает негласно действовать все то же древнее государево пове­ление: лишних и ненадобных*речей ни с кем не говорить и собою ничего не вчинять? — во всяком случае, пока не придет крайняя необхо­димость.

Вот наши путешествующие государ­ственные люди, собой ничего не вчиняя, только смотрят, удивляются и свидетельствуют — и то в редких случаях — о чудесах европейской жиз­ни: об академиях изрядных высоких наук, в ко­торых студентов зело много, и есть среди них даже высоких пород люди из разных государств; и учатся они высоким наукам даже и до фило­софии, а для диспутов сделана особая палата ве­ликая длинная; о госпитале, в котором прини­мают болящих и покоят их и лечат с прилежа­нием и без оплаты, а только для веры христиан­ской и для спасения души… Подобные факты европейской повседневной жизни воспринима­ются в одном ряду с часами удивительного стро­ения на воротах ратуши, которые отбивают каждое получасье с мусикийским согласием, в одном ряду с рисунком обоев в кабинете папс­кого нунция… Удобная гостиница с хорошими комнатами и изрядными постелями; цесарь, ко­торого никто не водит под руку; сенаторские дочери и жены, всяк сама над собой несущая балдахин… Все это замечается неспроста, но — хотя об этом и не говорится — от сравнения с домашними обычаями совсем иного свойства… У русских государственных людей, путешествую­щих в Европу, нет на вопросы государева зада­ния. Но нет задания и общественного. И — не возникает и личной потребности узнать тайные механизмы этой жизни, нет потребности в воп­росе к самому себе о том, ПОЧЕМУ венецияне всегда живут во всяком покое, без страха и без обид и без тягостных податёй.

Если нет ничего удивительного в том, что ни сам великий реформатор Петр, ни его молодые птенцы не задавались вопросом о том, КАК уст­роена жизнь в Европе, куда они с такой страс­тью и энергией рубили окно, и даже о том, КАК организовано хотя бы строительство флота в Англии, то удивляет уже то, что подобных вопро­сов общественному сознанию не задает и рус­ская интеллигенция в XIX веке, и даже в начале XX, то есть вопроса о том, КАК устроено и устра­ивалось это заманчивое прекрасное далеко. Горь­ких и поэтически-пронзительных свидетельств о печальной русской действительности сколько угод­но, но вопроса — ПОЧЕМУ? — нет. И это можно объяснить только тем, что у русского общества задания на такой вопрос никогда не было: обще­ственному сознанию с первых своих знакомств с европейской действительностью оказалась чужда хозяйственная, социальная, сословная, то есть политико-экономическая, подоплека европейс­кого бытия. И потому оно не могло — и не пы­талось — окормлять административное созна­ние и его отношение к европейскому опыту, но было солидарно с единовременными частными заимствованиями при крайней на то необходи­мости. Но это говорит и о том, что русское об­щественное сознание было солидарно с административным и по отношению к политико-эконо­мической подоплеке отечественного бытия…

Связь между личным впечатлением и всей атмосферой общественного сознания очевидная, здесь можно говорить о некоей негласной дикта­туре, которая весьма ощутимо тяготеет над каж­дым членом общества и определяет его обществен­ное поведение. Для человека же сословного это общественное — оно же и сословное — сознание не только обязательства, но и его колыбель, и его надежная защита. Поэтому так органично в лич­ности русского сословного — он же и государ­ственный — человека определяется избиратель­ность впечатлений от чужой жизни: человек, ко­мандированный своим обществом в эту иную жизнь, подсознательно редактирует свои впечат­ления — ведь именно с ними он вернется домой, в свою общественную и служебную среду и пред­ставит обществу отчет о том, что он там, в Европе, видел и слышал. Если эта общественная среда не давала прямого задания своему человеку узнать, как делаются немецкие мягкие кареты, а давала задание узнать только то, сколько эти кареты сто­ят, то вполне естественно, что путешественник и не вникнет в эту низкую, подлую, то есть хозяй­ственно-промышленную, сторону немецкой жиз­ни. И в этом внутреннем свойстве самодержец и великий реформатор Петр не отличался от своих юных соратников, отечественных и иностранных: из путешествия по Европе он привозит не знание об административной и экономической организа­ции России как хозяйства и морском флоте как части этого хозяйства, но только чертежи кораб­лей и мастеров, которые умеют делать такие ко­рабли. Юные соратники Петра приобретают в заг­раничных командировках ненужные им навигац- кие знания — ни один из них не служит на флоте, но все со своими навигацкими знаниями устраи­ваются на хорошие административные и диплома­тические должности. Эти юные соратники облада­ют тем внешним лоском и чванством, которые они привезли из Европы и которые как раз и опреде­ляют их действительное высокое место в админи­стративно-общественной иерархии.

Русское общественное сознание опирается на статичное состояние государственно-сословной жизни и не воспринимает ее движения. Или: вся­кое движение воспринимается как угроза госу­дарственному порядку вещей. И преобразования Петра не только не посягали на традиционное свойство русского общества и на весь характер общественных отношений, но укрепляли их, при­водя внешне к европейскому облику. И поэтому политико-эконом И.Т.Посошков со своими про­ектами хозяйственных преобразований России выглядит в этой реформаторской атмосфере про­стодушным, легко обманутым и от греха подаль­ше посаженным в Петропавловский каземат…

Если с петровских птенцов спрос как будто бы и не велик, то вот спустя сто лет поехали по Европе уже и высокообразованные люди из об­щества, например, Н. М. Карамзин, а лет пятьде­сят спустя — и университетские профессора, и писатели из разночинцев. И хотя они уже не удивляются садам с фонтанами, хорошим посте­лям в гостиницах, аптекам и подобиям мужеска и женска пола из меди на городских улицах, од­нако характер впечатлений от европейской жиз­ни изменился мало: это все те же экскурсанты, старательно записывающие в свои тетрадки име­на великих художников в музеях, высоту собо­ров, названия политических партий и имена их вождей, заседающих в парламентах, и кто про­тив кого интригует, и цвет галстуков, и фасон шляп… Во всяком случае, вопроса о том ПОЧЕ­МУ венецияне всегда живут во всяком покое, без страха и без обид и без тягостных податей как не было в головах юных князей Хилковых и гра­фов Толстых, так их нет и в головах путешеству­ющих по Европе русских разночинных интелли­гентов. Тем не менее есть уже очень тонкие на­блюдения над философией, и даже о том, чем отличается немецкая от французской, и по это­му поводу могут возникать даже целые дискус­сии; есть наблюдения над тем или иным нацио­нальным образом жизни, над католическим ре­лигиозным обрядом… Есть уже попытки опреде­лять и особенности национальных характеров, есть уже и иронические насмешки над европей­ским буржуазным обывателем…

Но вот Ф. М. Достоевский, еще и за границей не бывавший, совершенно неожиданно и по по­воду, к Европе отношения прямого не имеющего, проговаривает поразительное наблюдение: если французский народ — это единый народ, то рус­ский народ — это два народа, и раздвоение рус­ского народа он называет исторически сложив­шимся (ст. «Книжность и грамотность», 1861 г.).

Вам также могут понравиться

Оставьте ответ